Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

— П-прошу, я не заслужил этого! Если б не я, ничего этого не было бы возможно! Невольное орудие, oui, но всё же я был вашим орудием!

Он вцепился в запястье угодника, шоколадные глаза умоляли.

— Ты мне должен, mon ami. Прошу!

Лиат сузила глаза.

Габриэль покосился на сестру.

И с рыком он выволок историка с пола и швырнул его через комнату.

Боль была поразительной — точно врезаться лицом в стену из горящих кирпичей. Жан-Франсуа чувствовал, будто с него заживо сдирают кожу, плоть срывают с его кричащих костей. Он рухнул на скользкий камень, сюртук изодран, кожа сорвана в кровь, почти ослеплённый мукой этого. Но, перекатившись на четвереньки, с лёгкими, полными запаха лампового масла, он наконец понял, куда угодник его швырнул.

Через реку.

— Нет, — прошептал он.

Шатаясь, поднявшись на ноги, истекая слюной с кровью, он закричал громче:

— НЕТ!

Габриэль стоял теперь в дверях, забрызганный свежей кровью. Обезглавленный труп Николетты был распростёрт на холодном камне, её пёс прижат к рукам Селин, пока она переступала порог и выходила из камеры. Габриэль обернулся следовать за ней, Жан-Франсуа шатался к берегу реки, отброшенный у кромки воды горящими незримыми руками.

— Ты не можешь оставить меня здесь, внизу, де Леон! Ты не можешь так со мной поступить!

— Ты сказал, что хочешь вечности, холоднокровка.

Дверь захлопнулась.

Замок защёлкнулся.

Тьма отозвалась эхом прощальных слов угодника.

— Распорядись ею мудро.

Рассвет

ШЁЛ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ год мертводня в державе Вечного Короля, и убийца его всё ещё ждал смерти.

Убийца стоял в последний раз у узкого окна, глядя на восход. Татуированные руки были сцеплены за спиной, запятнанные кровью новой и старой; принцев, и императриц, и королей. Покой его стоял высоко в пределах разбитой башни, исхлёстанной бурей, что пронеслась над миром. Дверь за его спиной больше не была заперта, точно тайна.

Как и его сердце.

Со своего места убийца разглядывал фигуры внизу, глаз его был серым, как буря наверху. Дикие волынки звенели на ветру, и пожары полыхали в горько-безотрадной буре, храбрые воины устилали плиты пеплом извергов, что звали эту крепость домом. Их приход был предвестьем, что сотрясло мир, как не мог бы никакой земной гром, и их прибытие знаменовало конец эпохи. Царства чудовищ. Смерти дней.

— Готов?

Он обернулся на её голос, уже улыбаясь, прежде чем увидел её в дверях, волосы цвета летнего пламени. Феба глядела на него золотыми глазами, песнь шрамов на её коже. Но казалось теперь, что та песнь была не о боли, но о торжестве; всякая капля крови, что она отдала, всякая рана, что претерпела, высекали её в женщину, которую он обожал.

— Ты прекрасна, — вздохнул он.

— Тебе повезло, — прорычала она.

Она имела в виду — повезло остаться в живых, разумеется. Даже теперь он видел страх, что она чувствовала, отпуская его в логово этого чудовища без неё. Но, когда она скользнула к его боку и поцеловала его губы, сладкая, и тёплая, и мягкая, он заключил её в объятия и выдохнул в её волосы:

— Это так.

— Ну же, — пробормотала она, встретив его взгляд. — Кончай киснуть, мужик. До Лунного Трона мили и месяцы, и чем раньше выйдем, тем раньше доберёмся.

— Странно.

Он вздохнул, оглядывая комнату в последний раз. Старый ковёр из овечьей шерсти, укрывавший пятна крови. Очаг, лишённый огня. Два старинных кресла, расставленных вокруг маленького стола, где началось его сказание, годы назад, как казалось теперь. Они пытались сделать его удобным, хоть угодник и знал эту тюрьму такой, какой она была. И всё же…

— Я буду скучать по этому месту.

— А я нет.

Феба сжала его руку.

— Идём. Она будет ждать.

Обняв её за талию, он позволил увести себя вниз по вьющейся лестнице, прочь от места своих преступлений. Благоухание крови висело над залами внизу, точно дым, и казалось, что Суль-Аддир и её дивные фрески всё ещё отдавались эхом песен битвы и криков. Габриэль покачал головой, на миг закрыв глаз, гадая, избавится ли он когда-нибудь от них по-настоящему. Феба стиснула его крепко, выведя его во двор, и запах крови был сметён поцелуем ярких горных ветров. Но он взглянул тогда на небо — солнце всё ещё было тёмным, небеса всё ещё тяжелы, как его дважды разбитое сердце.

— Выглядишь как тридцать миль разбитой дороги, старик.

Он улыбнулся, когда Лаклан зашагал через укрытый снегом двор, поймал его в сокрушительные объятия. Когда его старый ученик поднял его и выжал дыхание из его лёгких, он вздохнул:

— Так и чувствую себя, молодокровка.

Лаки опустил его и приподнял бровь, глянув на Фебу, что лишь фыркнула.

— Он дуется. Не любит побеждать. Жаловаться-то не на что.

Он шлёпнул её по заду, нахмурившись.

— Оставь меня в покое, женщина.

Она шлёпнула его в ответ, глаза в огне, поцеловала его, хвост обвился вокруг его бедра.

— Никогда.

— Идёшь обратно к Лунному Трону с остальными? — спросил Лаклан.

— Oui, — кивнул Габриэль, глубоко вздохнув. — Долгий путь впереди. Лучше выходить.

— Если могу соблазнить тебя на крюк… — Лаклан смущённо почесал затылок. — Моя невеста официально просит удовольствия твоего общества, шевалье.

— Удовольствия? — фыркнула Феба. — Она ведь с ним встречалась, нет?

Габриэль нахмурился.

— И чего же баронесса де Леон от меня хочет?

— Наше дитя скоро родится, — ответил Лаклан. — Того и гляди появится на свет к тому времени, как я вернусь в Город Львов.

— Я знаю, чем ты пожертвовал, чтобы быть здесь, брат. — Габриэль сжал его плечо. — Тебе моя вечная благодарность, да и всего мира в придачу.

Лаклан отмахнулся от благодарности, встретив глаз Габриэля и вздохнув.

— Шарли просила, чтоб ты стал крёстным дитяти.

— Крёстным? — моргнул Габриэль. — Я?

— Я ей сказал, тебе будет неинтересно. — Лаки пожал плечами. — Она велела спросить.

Габриэль глубоко вздохнул, вновь обратив лицо к небу. Как и на солнце наверху, тень всё ещё лежала на нём, тяжёлая и холодная. Он подозревал, что раны его никогда не заживут вполне; что иных кусков его просто всегда будет недоставать. Но, взглянув на Фебу подле себя, он вновь вспомнил её слова — что ни один человек не целостен в одиночку. Что мы не сотворены